Проигрывая количественно, по жанровому и тематическому разнообразию советская фантастика 1920-х мало уступала англо-американской жанровой литературе той эпохи. Романтические фантазии Грина, готические повести «русского Лавкрафта» Александра Чаянова, сюрреалистическая фантастика Сигизмунда Кржижановского, пьесы и памфлеты М. Булгакова, модернистские эксперименты Е. Замятина и А. Платонова создавались одновременно с более традиционными для НФ дистопиями, утопиями, произведениями о невероятных путешествиях, в том числе межпланетных, поучительными историями о «чудесах науки» и т. д. К сожалению, не все эти тексты увидели свет сразу после создания, некоторые не издавались или не переиздавались в советской России десятилетиями, со многими отечественный читатель познакомился только на рубеже 1980-1990-х, в итоге экспериментальная фантастика так и не стала частью нашего «жанрового мэйнстрима».

Некоторые писатели «первой волны» успели отметиться как авторы «красного Пинкертона», авантюрно-приключенческой прозы с мощным фантастическим элементом, квазижанра, благословленного Николаем Бухариным в статье 1923 года, которая так и называлась: «Красный Пинкертон» (самые известные произведения такого рода — «Иприт» Виктора Шкловского с Всеволода Иванова, «Месс-Менд» Мариэтты Шагинян, «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого). Другая группа писателей специализировалась на прозе «о будущей войне», в которой фантастические технологии позволяли Красной Армии посрамить супостатов в рекордные сроки, малой кровью и на чужой земле («Разгром фашистской эскадры» Георгия Байдукова, «Воздушная война» и «Первый удар» Николая Шпанова, «На Востоке» Петра Павленко, «Истребитель 2Z» Сергея Беляева и пр.). 

При этом надо учитывать, что обстоятельства, в которых работали представители «первой волны» советской фантастики в 1920-х и в 1930-х годах, различались довольно радикально. До определенного момента советское руководство, от Александра Богданова до Александры Коллонтай, вполне серьезно относилось к задаче создания Нового Человека, свободного от пут быта, религиозных предрассудков, оков устаревшей морали и прочих буржуазных пережитков. Причем в ближайшей перспективе — создания не только в границах РСФСР, но и на всем земном шаре. Социальное устройство общества будущего, городская инфраструктура, фантастические технологии, благодаря которым мир уже никогда не будет прежним, — все это вызывало живой интерес как близкие, вполне достижимые цели. НФ представлялась не только разновидностью бесхитростной авантюрно-приключенческой развлекательной прозы, но и эффективным инструментом прогнозирования, средством воспитания, — а значит, заслуживала серьезного разговора с участием первых перьев советской литературы.

Однако к началу 1930-х, к моменту сворачивания НЭПа, количество площадок для публикации фантастики в СССР резко сократилось. Журналы («Мир приключений», «Всемирный следопыт», «Борьба миров» и другие) закрывались или меняли наполнение, частные издательства национализировались, экономика перестраивалась на новый, плановый лад. Алексей Караваев, исследователь фантастики из Липецка, называет этот процесс Великим Вымиранием — по аналогии с глобальными катастрофами, в ходе которых за короткое время на Земле исчезало рекордное число живых видов. На первом съезде Союза писателей СССР в 1934 году главенствующим художественным методом советской литературы официально был объявлен социалистический реализм, фантастам указали подобающее место — среди авторов научно-популярной прозы для детей и юношества. А. Платонов, А. Чаянов, С. Кржижановский, А. Грин исчезли из инфопространства, Толстой в очередной раз переписал «Аэлиту» и «Гиперболоид инженера Гарина» для среднего школьного возраста, даже фантастический «Клоп» Маяковского на некоторое время исчез из театрального репертуара. Из инструмента переустройства мира НФ превратилась, по выражению Григория Адамова, в «запущенный участок детской литературы».